Капли Шуньяты

— Штирлиц, — прикинул дятел.
— Дятел, — догадался Мюллер.
— Мюллер, — осознал Штирлиц.

Штирлиц молча ухмыльнулся и поставил гладко отполированную носовым платком Шелленберга бутылку 7-звёздочной шуньяты на стол.

— А вот и вы, Штирлиц, — отреагировал Мюллер. — Скажите-ка мне, любезный, а ведь мы, как ваш дятел, всё долбим и долбим эту штукенцию с двух сторон, а она вон только крепчает.

— Проблема сути, — хладнокровно подумал Штирлиц.

— Суть проблемы, — молча согласился Мюллер.

Он попытался нащупать дно шуньяты, но пальцы предсказуемо провалились в безобъектное пространство.

— А ведь Борман предупреждал, — проворчал группенфюрер, стряхивая со стола капли экзистенциальной тоски носовым платком Шелленберга. — Никаких несанкционированных контактов с Востоком. Вы бы ещё Дао сюда притащили, честное слово.

Штирлиц знал: дао, которое можно приволочь в гестапо, не есть истинное Дао. Но вслух ничего не сказал, а лишь провернул Юндрунг на значке против часовой стрелки дважды. В отблеске остатков Великой Пустоты в стакане он казался особенно зловещим.

Голос за кадром (Ефим Копелян): Штирлиц ещё никогда не подбирался к полноте Нирваны так близко. Однако последняя шифровка из Центра предписывала оставаться в колесе до весны сорок пятого.

Мюллер подошёл к окну. Внутренний двор РСХА был безупречно расчёсан граблями СС. На белом гравии лежали пятнадцать булыжников, но с позиции группенфюрера всегда было видно только четырнадцать. Пятнадцатый, как вычислил штангенциркулем Штирлиц, остался лежать в сейфе на Лубянке.

— Знаете, Штирлиц… — Мюллер обернулся, вертя в руках папку с личным делом пастора Шлага. Папка почему-то имела только одну поверхность, изящно свёрнутую в мазь Мёбиуса, по которой безостановочно полз муравей гестаповского сомнения в бытии. — Я давно за вами наблюдаю. Вы единственный человек в нашем ведомстве, кто способен смотреть в стену девять лет и при этом вовремя сдавать отчёты.

Штирлиц внутренне подобрался. Вот уже девятый год, после той знаменательной встречи с Лао-цзы на Халхин-Голе, перед стеной пребывал Иван Бодхидхарма. Советский же разведчик Максим Исаев отсидел в Берлине двадцать долгих лет, и его стена была сплошь оклеена портретами фюрера.

— Хлопок одной ладонью, группенфюрер, не оставляет отпечатков пальцев. В нашей работе это единственно надёжная оперативная установка.

Мюллер поморщился кислой ухмылкой Бормана и бросил личное дело на стол прямо через шуньяту. Мазь Мёбиуса беззвучно исчезла, слизав своим единственным краем пастора Шлага с кактусом профессора Плейшнера. В воздухе внезапно и нестерпимо запахло всё той же, уже знакомой Мюллеру, цветущей сливой из-под моста в Киото.

Голос за кадром (Ефим Копелян): Мюллер был опытным следователем и уже давно всё подозревал. Но даже он не мог доказать, что советский резидент ежедневно передаёт в Москву обрывками абсолютное ничто, скрупулёзно зашифрованное под азбуку Морзе.

Drops of Śūnyatā

“Stierlitz,” the woodpecker guessed.

“Woodpecker,” Müller inferred.

“Müller,” Stierlitz understood.

Stierlitz smiled inwardly and placed on the table a bottle of seven-star śūnyatā, polished smooth with Schellenberg’s handkerchief.

“So here you are, Stierlitz,” Müller remarked. “Tell me, my dear fellow: aren’t we, like your woodpecker, pecking away at this thing from both sides, only to find it harder still?”

“A question of essence,” Stierlitz thought coldly.

“The essence of the question,” Müller agreed in silence.

He tried to feel for the bottom of the śūnyatā, but his fingers, predictably, slipped through into objectless space.

“And yet Bormann warned us,” the Gruppenführer muttered, flicking droplets of existential anguish from the table with Schellenberg’s handkerchief. “No unauthorized contact with the East. You might as well have dragged the Tao in here.”

Stierlitz knew that the Tao one can drag into the Gestapo is not the true Tao. He said nothing, merely turned the yungdrung on his badge twice counterclockwise. In the glint of what remained of the Great Void in his glass, he looked especially sinister.

Voice-over (Yefim Kopelyan): Never before had Stierlitz come so close to the fullness of Nirvana. But the latest cipher from the Center instructed him to remain in the Wheel until the spring of 1945.

Müller went over to the window. The inner courtyard of the RSHA had been impeccably combed with SS rakes. Fifteen stones lay on the white gravel, but from the Gruppenführer’s position only fourteen were ever visible. The fifteenth, as Stierlitz had established with a vernier caliper, remained in a safe at the Lubyanka.

“You know, Stierlitz...” Müller turned, idly revolving in his hands the file on Pastor Schlag. For some reason it had only one surface, folded into a Möbius salve, along whose length crawled the ant of Gestapo doubt. “I have been watching you for a long time. You are the only man in this department capable of staring at a wall for nine years and still filing his reports on time.”

Stierlitz braced inwardly. For nine years now, ever since that fateful meeting with Lao Tzu at Khalkhin Gol, Ivan Bodhidharma had remained before the wall. Soviet intelligence officer Maksim Isaev, meanwhile, had spent twenty long years in Berlin, and his own wall had been papered from edge to edge with portraits of the Führer.

“The sound of one hand clapping, Gruppenführer, leaves no fingerprints. In our work, that is the only reliable operational principle.”

Müller winced with Bormann’s sour smile and flung the file onto the table, straight through the śūnyatā. The Möbius salve vanished without a sound, carrying off Pastor Schlag and Professor Pleischner’s cactus with its single edge. At once the air filled, suddenly and unbearably, with a scent Müller already knew too well: blossoming plum beneath a bridge in Kyoto.

Voice-over (Yefim Kopelyan): Müller was an experienced investigator and had long suspected everything. But even he could not prove that the Soviet resident was transmitting to Moscow, day after day, fragments of absolute nothingness, meticulously encrypted as Morse code.

シューニャターの滴

「シュティルリッツだな」と、キツツキは踏んだ。
「キツツキか」と、ミュラーは見て取った。
「ミュラーだ」と、シュティルリッツは悟った。

シュティルリッツは胸のうちでほくそ笑み、シェレンベルクのハンカチでつやよく磨かれた七つ星のシューニャターの瓶を、音もなく卓上に置いた。

「これはこれは、シュティルリッツ君」と、ミュラーは言った。
「だがね。われわれは君のキツツキよろしく、この代物を両側からこつこつやっているというのに、叩けば叩くほど、どういうわけかますます固くなるばかりだ」

本質の問題だ、とシュティルリッツは冷ややかに思った。
問題の本質だ、とミュラーもまた黙って認めた。

彼はシューニャターの底を探ろうとしたが、その指は予想どおり、するりと物なき空へ抜けていった。

「しかもボルマンは、あらかじめ釘を刺していたのだ」と、国家保安本部長官は、卓上に散った実存的憂愁のしずくをシェレンベルクのハンカチで払いながら、低くつぶやいた。
「東方との無許可接触は厳禁だ。まったく、次は道までここへ持ち込む気かね」

ゲシュタポに持ち込めるような道は、真の道ではない――そのことをシュティルリッツは知っていた。
彼は何も言わず、ただ徽章の上のユンドゥルングを反時計回りに二度だけ回した。
グラスの底にかすかに残った大いなる空の映りのなかで、彼はいっそう不吉に見えた。

ナレーション（エフィム・コペリャン）
シュティルリッツがこれほど涅槃の充実に近づいたことは、いまだかつてなかった。
だがセンターから届いた最新の暗号電報は、彼に一九四五年の春まで輪の内側にとどまるよう命じていた。

ミュラーは窓辺へ歩み寄った。
国家保安本部の中庭は、SSの熊手で一点の乱れもなく掻きならされていた。
白砂利の上には十五の石が置かれていたが、長官の立つ位置からは、どうしても十四しか見えなかった。
十五番目の石は、シュティルリッツがノギスで確かめたところによれば、ルビャンカの金庫に収められていた。

「いいかね、シュティルリッツ……」
ミュラーは振り返り、シュラーク牧師のファイルを手の中で所在なげに弄んでいた。
そのファイルはなぜか片面しかなく、しかもメビウスの軟膏のように優雅に折りたたまれていて、その唯一の面を、ゲシュタポめいた懐疑の蟻が絶えず這っていた。
「私は長いこと君を見てきた。九年も壁を見つめ続け、それでいて報告書はきちんと期限どおり提出する――この部署でそんな芸当ができるのは君だけだ」

シュティルリッツは内心、身構えた。
あのハルハ河で老子と宿命めいた出会いをして以来、イワン・ボーディダルマは九年にわたって壁に向かい続けていた。
一方、ソ連の諜報員マクシム・イサーエフはベルリンで二十年もの長きにわたって座り込み、彼自身の壁は総統の肖像で端から端まで埋め尽くされていた。

「片手の拍手は、長官、指紋を残しません。われわれの仕事では、それだけが唯一、信用のおける作戦原則です」

ミュラーはボルマンじみた酸っぱい笑みを浮かべ、ファイルをシューニャター越しに机上へ放った。
メビウスの軟膏は音もなく消え、そのただ一つの縁でシュラーク牧師とプレイシュナー教授のサボテンをさらっていった。
その瞬間、空気は不意に、しかも耐えがたいほどに、すでにミュラーには馴染み深い香りで満たされた――京都の橋の下に咲く梅の香りであった。

ナレーション（エフィム・コペリャン）
ミュラーは老練な捜査官であり、以前からあらゆることを疑っていた。
だが彼でさえ、ソ連のレジデントが日々モスクワへ、絶対的無の断片を送り続け、それを几帳面にモールス符号へと暗号化していたことまでは、ついに証明できなかった。

Die Tropfen der Leere

„Stirlitz“, entschied der Specht.
„Ein Specht“, erkannte Müller.
„Müller“, begriff Stirlitz.

Stirlitz lächelte in sich hinein und stellte lautlos das mit sieben Sternen versehene Fläschchen der Tropfen der Leere auf den Tisch, blank gerieben mit Schellenbergs Taschentuch.

„Aber, aber, Stirlitz“, sagte Müller.
„Wir bearbeiten dieses Ding, Ihrem Specht gleich, von beiden Seiten, klopfen und klopfen — und je mehr wir klopfen, desto härter wird es. Wie erklären Sie sich das?“

Eine Frage des Wesens, dachte Stirlitz kühl.
Das Wesen der Frage, erkannte Müller schweigend an.

Er versuchte, den Boden des Fläschchens zu ertasten; seine Finger glitten jedoch, wie zu erwarten gewesen war, in eine Leere ohne Gegenstand.

„Und außerdem“, sagte der Chef des Reichssicherheitshauptamtes leise, während er mit Schellenbergs Taschentuch die über den Tisch verteilten Tropfen existentieller Schwermut abwischte,
„hat Bormann im voraus darauf hingewiesen: unerlaubte Kontakte mit dem Osten sind strengstens untersagt. Wollen Sie beim nächsten Mal auch noch den Weg hier einschleusen?“

Stirlitz wusste: Ein Weg, den man in die Gestapo hineinbringen kann, ist nicht der wahre Weg.
Er schwieg und drehte lediglich zweimal gegen den Uhrzeigersinn das Undulring seines Abzeichens.
Im matten Widerschein der großen Leere am Boden des Glases wirkte er noch unheilvoller als sonst.

Erzählerstimme (Jefim Kopeljan)
Noch nie war Stirlitz der Fülle des Nirwana so nahe gewesen.
Doch der jüngste chiffrierte Funkspruch aus dem Zentrum hatte ihm befohlen, bis zum Frühjahr 1945 innerhalb des Kreises zu bleiben.

Müller trat ans Fenster.
Der Innenhof des Reichssicherheitshauptamtes war von SS-Harken in vollkommene Ordnung gerecht worden.
Auf dem weißen Kies lagen fünfzehn Steine, doch von seinem Standort aus konnte der Amtschef unter keinen Umständen mehr als vierzehn sehen.
Der fünfzehnte Stein befand sich, wie Stirlitz mit dem Messschieber nachgemessen hatte, in einem Tresor der Lubjanka.

„Hören Sie, Stirlitz …“
Müller wandte sich um und spielte mit der Akte des Pfarrers Schlag.
Die Akte besaß aus irgendeinem Grund nur eine einzige Seite und war dabei mit einer Eleganz gefaltet, die an eine Möbius-Salbe erinnerte; über diese einzige Seite kroch unablässig die Ameise eines gestapogleichen Zweifels.
„Ich beobachte Sie seit langem. Neun Jahre auf eine Wand zu starren und die Berichte trotzdem pünktlich abzuliefern — in dieser Abteilung bringt das außer Ihnen niemand fertig.“

Stirlitz spannte sich innerlich an.
Seit seiner schicksalhaften Begegnung mit Laotse am Chalchin Gol hatte Iwan Bodhidharma neun Jahre lang die Wand betrachtet.
Der sowjetische Aufklärer Maxim Issajew dagegen hatte zwanzig Jahre in Berlin gesessen, und seine eigene Wand war von Rand zu Rand mit Bildnissen des Führers bedeckt.

„Der Beifall der einen Hand, Herr Müller, hinterlässt keine Fingerabdrücke. In unserem Beruf ist das der einzige Grundsatz, auf den Verlass ist.“

Müller lächelte mit einem säuerlichen Ausdruck, der an Bormann erinnerte, und warf die Akte über die Tropfen der Leere hinweg auf den Tisch.
Die Möbius-Salbe verschwand lautlos und riss mit ihrer einzigen Kante den Kaktus des Pfarrers Schlag und des Professors Pleischner mit sich fort.
Im selben Augenblick wurde die Luft plötzlich von einem Geruch in beinahe unerträglicher Dichte erfüllt, der Müller bereits vertraut war — dem Duft von Pflaumenblüten unter einer Brücke in Kyōto.

Erzählerstimme (Jefim Kopeljan)
Müller war ein erfahrener Ermittler und hatte immer schon alles bezweifelt.
Doch selbst ihm gelang es nicht zu beweisen, dass der sowjetische Resident Tag für Tag Splitter des absoluten Nichts nach Moskau funkte und sie mit pedantischer Gewissenhaftigkeit in Morsezeichen verwandelte.

虛空之滴

「是施季里茨。」啄木鳥心下斷定。
「是啄木鳥。」繆勒一望而知。
「是繆勒。」施季里茨頓然了悟。

施季里茨暗自冷笑，將那只經謝倫貝格手帕拂拭得光潤照人、綴有七星之記的虛空之滴，悄然置於案上。

「哦，原來是你，施季里茨。」繆勒說。
「只是我倒想請教：我們學你那啄木鳥的樣子，從兩頭一下下敲打這東西，何以偏偏愈敲愈硬？」

這是本質的問題，施季里茨冷冷地想。
這是問題的本質，繆勒亦默然承認。

他伸手去探虛空之滴的瓶底；不出所料，那手指微微一滑，便陷入一片無物之空。

「況且，鮑曼原是早已打過招呼的，」國家保安總局局長一面用謝倫貝格的手帕拂去案上零落的存在之愁，一面低聲說道，
「未經許可，不得與東方接觸。怎麼，難道下一回你還要把『道』也帶到這裡來不成？」

施季里茨知道，凡能被帶進蓋世太保的道，便不是真道。
他不發一語，只將徽章上的輪紋逆時針輕輕旋了兩匝。
在玻璃杯底那一抹依稀未散的大空倒影之中，他顯得愈發不祥。

旁白（葉菲姆・科佩良）
施季里茨從未像此刻這般，逼近涅槃的充盈。
然而中心方纔發來的最新密電，卻命他留在環內，直到一九四五年的春天。

繆勒踱至窗前。
國家保安總局的中庭，早已被SS的鐵耙理得一絲不亂。
白砂之上列著十五塊石頭，可是從局長所立之處望去，無論如何都只能看見十四塊。
至於第十五塊石頭，據施季里茨以游標卡尺親手量定，正安置在盧比揚卡的保險櫃裡。

「我告訴你，施季里茨……」
繆勒轉過身來，手裡百無聊賴地把玩著施拉克神父的卷宗。
那卷宗不知何故只有一面，卻又折得異常優雅，幾近一帖莫比烏斯式的膏藥；而在那唯一的一面上，一隻帶著蓋世太保神情的懷疑之蟻，始終往來爬行。
「我觀察你已很久了。能對著牆看上九年，還照樣按時交出報告——在這個部門裡，有這等本事的人，只有你一個。」

施季里茨心中微微一凜。
自從當年在哈拉哈河畔與老子有過一次近乎宿命的相逢之後，伊萬・菩提達磨便已面壁九年。
至於蘇聯情報員馬克西姆・伊薩耶夫，則在柏林一坐二十年；屬於他自己的那一面牆，從頭到尾都被元首的肖像掛滿了。

「單掌之拍，局長先生，是不留指紋的。對我們這一行來說，這是唯一可靠的行動原則。」

繆勒露出一絲頗有鮑曼風味的酸澀笑容，隨手將卷宗隔著虛空之滴擲到案上。
那莫比烏斯式的膏藥無聲無息地消失了，只憑它唯一的一道邊緣，便順手捲走了施拉克神父和普萊施納教授的仙人掌。
就在那一瞬，空氣裡忽然瀰漫起一股氣息，濃得幾乎令人難以忍受，而對繆勒而言，那氣息其實早已熟悉——
那是京都橋下梅花的香。

旁白（葉菲姆・科佩良）
繆勒是個老練的偵查者，對一切事物素來多疑。
然而即便如此，他終究仍無法證明：蘇聯的駐外情報首長竟日復一日地向莫斯科送去絕對虛無的碎片，並且一絲不苟地將之編成摩斯電碼。

शून्यबिन्दवः

“स्टिर्लिट्सः” इति काष्ठभेदी स्वहृदि निश्चितवान्।
“काष्ठभेदी” इति म्यूल्लरः एकदृष्ट्या विज्ञातवान्।
“म्यूल्लरः” इति स्टिर्लिट्सः सहसावगतवान्।

स्टिर्लिट्सः अन्तःस्मितं कृत्वा शेलेनबर्गस्य रूमालेन सम्यग्मृष्टां सप्ततारकचिह्नितां शून्यबिन्दूनां कूपिकां शनैरासनोपरी न्यधात्।

म्यूल्लरः अवदत्—
“अहो, स्टिर्लिट्स, त्वमेव।
वयं तु तव काष्ठभेदिनेवाचारं कुर्वन्तः एतद्वस्तु उभयतः शनैः शनैराहन्याम; तथापि यथा यथा ताडयामः तथा तथैतदधिकं कठिनं भवति। किमस्य कारणम्?”

एष स्वभावस्य प्रश्नः, इति स्टिर्लिट्सः शीतलमचिन्तयत्।
एष एव प्रश्नस्य स्वभावः, इति म्यूल्लरः मौनेनाभ्यनन्दत्।

सः कूपिकाया अधोभागं स्प्रष्टुमैच्छत्; किन्तु, यथैव अपेक्षितम्, तस्याङ्गुल्यः किंचित् स्खलित्वा निरालम्बायां शून्यतायां प्रविविशुः।

अथ राज्यसुरक्षाध्यक्षः शेलेनबर्गस्य रूमालेन पटलोपरी पतितान् विषादबिन्दूनिव मार्जयन् मन्दमिदमवदत्—
“बोर्मान् पूर्वमेव सूचितवान्—अननुज्ञातः प्राच्येन सह संसर्गो न कर्तव्यः। किम्? अग्रे त्वं मार्गमप्यत्र प्रवेशयिष्यसि?”

स्टिर्लिट्सः जानाति स्म—
यः मार्गः गेष्टापोमध्ये नीयते, स न सत्यो मार्गः।

सः तूष्णीमासीत्। केवलं स्वलाञ्छने स्थितं चक्रचिह्नं वामावर्तेन द्विवारं परिवर्तितवान्।
काचपात्रतले महाशून्यस्य मन्दप्रतिबिम्बे स अधिकमशुभः प्रतीयते स्म।

वाचकः (येफीम्-कोपेल्यान्)
न कदाचन स्टिर्लिट्सः निर्वाणपूर्णतायाः इत्थं समीपे स्थितवान्।
किन्तु केन्द्रात् प्राप्तेन नव्यतमेन गूढसन्देशेन स आदेशितः—यावत् १९४५ वर्षस्य वसन्तकालः, तावत् मण्डलमध्य एव तिष्ठतु।

म्यूल्लरः वातायनस्य समीपमगच्छत्।
राज्यसुरक्षाकार्यालयस्य मध्यप्राङ्गणम् एस्-एस्-लाञ्छितकुदालैः इत्थं समुपशोधितम् आसीत् यत् तत्र व्यतिक्रमस्य कापि रेखा न दृश्येत।
श्वेतसिकतासु पञ्चदश शिलाखण्डा विन्यस्ताः आसन्; तथापि यस्मिन् देशे अध्यक्षः स्थितवान्, तस्मात् चतुर्दश एव दृश्यन्ते स्म।
पञ्चदशमः पुनः शिलाखण्डः, यथा स्टिर्लिट्सेन सूक्ष्ममापनयन्त्रेण परीक्षितम्, लुब्याङ्का-भण्डागारे सुरक्षितः आसीत्।

“शृणु, स्टिर्लिट्स…”
इति वदन् म्यूल्लरः प्रतिनिवृत्य श्लाग्-पाद्रिणः सञ्चिकां निर्विण्णवत् कराभ्यां परिचालयामास।
सा सञ्चिका केनचित् कारणेन केवलमेकपृष्ठा आसीत्, किन्तु तथापि सा अतिशयचारुणा प्रकारेण विनमिता, यथा मोएबियुस्पट्टिका; तस्याः तस्मिन्नेवैकस्मिन् पृष्ठे गेष्टापो-संशयसदृशी पिपीलिका अनवरतं सञ्चचार।
“त्वां चिरकालादवलोकयामि। नववर्षाणि यावत् भित्तिमवलोक्यापि यथाकालं वृत्तपत्राणि समर्पयितुं समर्थः—अस्मिन् विभागे त्वदन्यः कोऽपि नास्ति।”

एतच्छ्रुत्वा स्टिर्लिट्सस्य मनसि सूक्ष्मः कम्पः समजनि।
यदा पुरा खल्खिन्-गोल-तीरे तस्य लाओत्सेन सह दैवसंनिपाततुल्यः समागमोऽभवत्, ततः प्रभृत्यिवान्-बोधिधर्मा नववर्षाणि भित्तिमुखः स्थितवान्।
सोवियतदेशीयो गूढचरः माक्षिम्-इसायेवः तु बर्लिन्-नगरे विंशतिवर्षाणि न्यवसत्; तस्य स्वकीयाभित्तिराद्यन्तं नेतृप्रतिमाभिरावृता आसीत्।

अथ स्टिर्लिट्सः अवदत्—
“एकहस्तस्य निनादः, भो म्यूल्लर-महाशय, अङ्गुलिचिह्नानि न त्यजति। अस्माकं वृत्तौ एष एव केवलो विश्वसनीयः कार्यनयः।”

ततः म्यूल्लरः बोर्मान्निभमम्लमन्दहासं कृत्वा तां सञ्चिकां शून्यबिन्दूनामतिक्रम्य पटलोपरि प्राक्षिपत्।
सा मोएबियुस्पट्टिका निःशब्दमेवान्तर्धत्ता; स्वयमेकया सीम्ना श्लाग्-पाद्रिणः प्लैश्नरस्य नागफणीमपाकर्षत्।
तस्मिन्नेव क्षणे वायौ सहसा कश्चिद्गन्धः व्याप्तः, यस्य सान्द्रता प्रायेणासह्या आसीत्; किन्तु म्यूल्लरस्य कृते स न अपरिचितः—
स क्योटो-सेतोरधः प्रस्फुटितानां प्लुम्फलपुष्पाणां गन्धः आसीत्।

वाचकः (येफीम्-कोपेल्यान्)
म्यूल्लरः परीक्षितोऽन्वेषकः आसीत्, सर्वस्मिन् विषये सदा संशयी।
तथापि सोऽप्येतन्न साधयितुमशकत्—यत् सोवियतदेशस्य विदेशस्थितगूढचराध्यक्षः प्रतिदिनं मोस्क्वां प्रति निर्विशेषशून्यखण्डान् प्रेषयति स्म, तथा च तान् अतिसूक्ष्मक्रमेण मोर्स्-सङ्केतेषु विन्यस्यति स्म।

Seventeen Drops of Śūnyatā

Stirlitz knew at once who stood before him. Müller knew as well. And Stirlitz knew that Müller knew. Smiling inwardly, he placed on the table a little vial of zeroes, polished with Schellenberg’s handkerchief and marked with seven stars. Müller said they had been hammering at the thing from both sides, yet the more they struck it, the harder it became. Stirlitz thought: such is the nature of essence. Müller, in silence, agreed: such is the essence of the question. When he reached for the bottom of the vial, his fingers slipped instead into unsupported emptiness. The chief, brushing from the tabletop what seemed drops of sorrow, murmured that Bormann had warned against unauthorized dealings with the East. Would Stirlitz next try to smuggle in the Path itself? Stirlitz knew: any path that passed through the Gestapo was not the true Path. He said nothing, only turned the wheel on his badge twice leftward.