Өөрд — Талын шарх / Степь помнит
ᡐᠠᠯ ᠰᠠᠨᠨᠠ / Тал дурсҗана / Степь помнит / The Steppe Remembers / ᠲᠠᠯᠠ ᠰᠠᠨᠠᠨᠠ / Тал дурсана
Өөрд — Талын шарх.
Нәәмн өвснд одсмн.
Бичг — сүүдрт.
Тал дурсҗана.
Ойрат — рана Степи.
Восемь ушли в траву.
Письмо — в тень.
Степь помнит.
Oirat — the wound of the Steppe.
Eight went into the grass.
The script — into shadow.
The Steppe remembers.
Өөрд — Талын шарх.
Найм өвсөнд одсон.
Бичиг — сүүдэрт.
Тал дурсана.
ᠥᠥᠷᠳ — ᠲᠠᠯᠠ ᠶᠢᠨ ᠱᠠᠷᠬᠠ
ᠨᠠᠢᠮ ᠥᠪᠰᠦᠨᠳᠦ ᠣᠳᠤᠰᠠᠨ
ᠪᠢᠴᠢᠭ — ᠰᠡᠭᠦᠳᠡᠷᠲᠦ
ᠲᠠᠯᠠ ᠳᠤᠷᠠᠰᠤᠨᠠ
Ойрад — Талын шарх.
Найм өвсөнд орсон.
Бичиг — сүүдэрт.
Тал дурсана.
ᠣᠶᠢᠷᠠᠳ — ᠲᠠᠯᠠ ᠶᠢᠨ ᠱᠠᠷᠬᠠ
ᠨᠠᠢᠮ ᠥᠪᠡᠰᠦᠨᠳᠦ ᠣᠷᠤᠰᠠᠨ
ᠪᠢᠴᠢᠭ — ᠰᠡᠭᠦᠳᠡᠷᠲᠦ
ᠲᠠᠯᠠ ᠳᠤᠷᠠᠰᠤᠨᠠ
ᡆᡆᡉᡂ ᡊᡋᠯᡃᠨ ᠱᡋᡉᡀ
ᠨᡈᡈᠮᠨ ᡆᠪᠰᠨᡂ ᡆᡂᠰᠮᠨ
ᡋᡃᡇᠭ ᠰᡅᡅᡂᡉᡊ
ᡊᡋᠯ ᠰᡋᠨᡋᠨᡋ
Степь помнит
Ойрат, ойрат —
имя в степи,
рана под войлоком.
Был народ.
Был круг.
Был язык.
Тодо-бичиг —
знаки, пережившие
тех, кто их дал.
Приказ.
И язык заковали в железо.
Восемь из десяти
ушли в траву —
степь приняла их,
история — нет.
От Итиля
до Синьцзяна,
до Монголии —
тень письма,
осколок круга,
не находящий целое.
Ойрат, ойрат —
три края одной раны,
три языка одного молчания.
Степь не скорбит.
Степь помнит.
И это горше крика.
Тал санна
Өөрд, өөрд —
тал дунд нер,
ишкн дор шарх.
Бәәсн улс.
Бәәсн хүрд.
Бәәсн келн.
Тодо бичг —
темдгүд,
өгсн күмсәс үлдсн.
Зарлиг.
Келиг төмрәр күлв.
Арвнас наймн
өвс рүү одв —
тал тедниг авв,
түүк тедниг авсн уга.
Идләс
Шинҗан хүртл,
Монгол хүртл —
бичгин сүүдр,
хүрдин хәсг,
бүтндән олдг уга.
Өөрд, өөрд —
нег шархийн һурвн зах,
нег дуугүйн һурвн келн.
Тал гашуддг уга.
Тал санна.
Эн хашхрас гашун.
The Steppe Remembers
Oirat, Oirat —
a name across the steppe,
a wound beneath the felt.
There was a people.
There was a wheel.
There was a tongue.
Todo Bichig —
marks that outlived
the hands that gave them.
An order.
And the tongue was bound in iron.
Eight in ten
went down into the grass —
the steppe received them,
history did not.
From Itil
to Xinjiang,
to Mongolia —
the shadow of a script,
a splinter of the wheel,
still seeking its whole.
Oirat, Oirat —
three edges of one wound,
three tongues of one silence.
The steppe does not grieve.
The steppe remembers.
And that is bitterer than any cry.
