Бегство Умному — с почтением. Распад системы почти никогда не приносит свободы. Он приносит панику. Человек страдает не только от несвободы, но и от необходимости стоять без опоры. Когда рушится старая клетка, он редко хочет свободы. Он хочет новую — быстрее, крепче, с красивым названием. Свобода — это потеря всех поручней. В ней
Мат — не тень языка, а форма его изначальной открытости. Он не принадлежит ни «высокому», ни «низкому» регистру, потому что предшествует самому этому разделению. Его сила — не в фиксированном смысле, а в способности порождать значение: в той живой пустоте, из которой могут возникнуть и оскорбление, и молитва. Его корни не столько
Где здесь вперед Зенон не задал для своей апории единственной геометрии. Он не потребовал, чтобы Ахилл и черепаха бежали по евклидовой прямой, в ровном пространстве и при общем понимании дистанции. Поэтому апория действует и там, где сама поверхность пути свернута, сложена в складки и одностороння. В таком пространстве недостижимость перестаёт
Кот‑Бегемот скотобойни (этюд кантовской вещи в себе) Оруэллу — с почтением. Овце — козёл. Ослу — тревога. Овце — загон. Ослу — порог. Овце — покой. Ослу — свобода. Чувак — овце. Уход — ослу. Овце — баран. Ослу — всё пофиг. Трындец, — конец. «Чувак» — имя тем, кому отрезали яйца раньше, чем завелась мысль. Чувак В тюремно-цыганском и блатном жаргоне,
Ахиллес и черепаха Монах спросил: — Ахиллес не бежит и не стоит. Что это значит? Мастер сказал: — Он уже миновал твой вопрос. Монах сказал: — Каждый шаг оставляет след: ещё не отпечатался, а уже исчез. Где движение? Мастер сказал: — Принеси мне этот след. Монах сказал: — Не могу. Мастер сказал: — Если не можешь
Апории Зенона и остаток движения Движение, остановка и пределы ясности Аннотация Текст возвращается к апории Ахиллеса и черепахи не как к математической загадке, а как к опыту предела определённого способа мыслить движение. Показывается, что решение через пределы и ряды снимает лишь ту трудность, которая уже перевела движение в последовательность остановок.
После — она. Трон. Пепел. Треснувший свод. Призраки хранят её имя. Но отклика нет. И воззрела София на дела рук младших сил своих, и охренела. After — only her. A throne. Ash. A fractured vault. Ghosts keep her name. But no echo answers. And Sophia beheld the works of her lesser powers,
Песнь Пустоты «Ко двору багряного короля…» King Crimson, “The Court of the Crimson King”, 1969 Ветер разорвал завесу между мирами. Прах багряных веков поднялся над соляными башнями, и звёзды, давно умершие, вспыхнули вновь — не ради света, а ради памяти. В падении неба тихо звучит флейта — не как призыв, а как
Моей звезде не суждено Устать или искать покоя. Аквариум, «Акустика», 1982 Она жила среди огня. Не земного — того, что не видит глаз, что не дает тепла. Этот огонь не согревал: он медленно выжигал её изнутри, без света, без жалости. Ей казалось, что она летит, что это свобода и так и
Иерархия Нечисть вверху. Грязь в зените. Свет забит. Тишина в запое. Жадность и страх жрут в обнимку. Выше взлёт — гуще смрад. Позор — корона. Продажность — сан. Гниль — валюта эпохи. «Иерархия» — это описание власти как разложения, сделанного видимым. У основания плоть сцепляется с плотью в борьбе, одновременно интимной и жестокой. Над этим
Разлом. Взгляд пустоты. Режет всех, любит всех — кто остался? — кто спросил? Кацу! Rift. Gaze of the void. Cuts all, loves all — who is left? — who asked? Katsu! 裂。 空のまなざし。 すべてを斬り、 すべてを愛す ――誰が残った？ ――誰が問うた？ 喝！ भेदः। शून्यस्य दृष्टिः। सर्वान् छिनत्ति, सर्
I. Точка входа Нагарджуна формулирует одну из самых радикальных интуиций буддийской мысли: между сансарой и нирваной нет ни малейшего различия (MMK XXV.19–20). Этот тезис — не утешительная метафора. Он разрушает метафизическую иерархию двух миров и показывает, что само противопоставление освобождения и круговорота не может быть принято как первичная данность.