Одно на всех небо Туман спит в долине. Река обводит золотом каждый камень. Белая лестница вьётся по круче и забывает себя у монастырских ворот. Лиловые хребты сомкнуты, словно руки в покое. Далёкие снежные пики недвижны, но каждый путь берёт начало в них. Колокол нем, но воздух — внемлет. Между вдохом и
Чистое зрение Снег ложится, не спрашивая имён, на хребты и ложбины — тихое забвение всех карт и мер, что пытались когда-то сковать это место. Долина распахнута и пуста — белая страница, не ждущая слов. Но каждая слабая тень, каждая сизо-голубая складка снега — уже законченный росчерк. Тонкая тёмная лента реки чертит
Ледяной Алтарь Громада пика, скованная льдом, возносится белым алтарём в безупречную синь небосвода. Его хребты высечены острыми гранями из камня и вечного снега. Солнце заливает вершину, превращая склоны в поля слепящих кристаллов, пока густые синие тени стекают в провалы и кулуары. Долгие реки льда исходят из сердца горы, застыв в
Между волной и кодом ум всё ещё требует аргумента; хоть доска уже стёрта. Вселенная является как облако вероятностей, цифровая решётка, демиургическая схема — и всё же, для обнажённого сознания, это одна непрерывная обыденность, без швов и разделений. Человек здесь — ни герой и ни узник системы, а апертура, через которую система становится
Галактики плетут светлые сети, ум творит миры, не зная, что творит их. Золотые реки раскладывают города, улицы текут туда, куда должны, каждый огонь уверен — это его место. За последней звездой — полнота без края, все цвета уже покоятся там прежде, чем стать небом. Наверху — круг, который не движется. Внизу — осторожная рука,
Перья света — кто их разнес, кто собирает, когда ни одна рука не касается неба? Море без ряби, небо без шва. Сияние вспоминает само себя между вдохом и следующим. Ни ангел, ни Будда. Только меняющиеся крылья облаков и золота, и сердце слишком открыто для имени. Смотря, не глядя — то же ясное
Солнце уже взошло, облака уже благословлены — светлое незнание, где начинается небо. Мысли расцветают, как туман, и возвращаются, как туман; в открытом сердце ничто не тяжелеет. Вне всякой меры один мягкий вдох улыбается миру, и весь горизонт сияет таким, каков он есть. Sun already risen, clouds already blessed — a bright not-
Дюны, суета — всё уходит Дюны, суета — всё уходит. Двор из песка выдыхает. Выкатанные узоры распускаются, круги забывают, что когда‑то были нарисованы. Ветер проходит. Ничто его не удерживает, ничто его не посылает. Камень оседает без сопротивления. Свет приходит без настойчивости. Шаги появляются, потом исчезают. Храм, дерево, долина песка — имена поднимаются,
Мост перед знанием Каменная тропа — по ней никто не идёт. Мост ждёт внутри тумана, уже забывая, где какой берег. Песок рёбрами ложится в долину, каждый изгиб — дыхание, которое так и не вышло из тела. Один чёрный камень — прежде чем ступить, прислушайся: даже эта тишина уже переходит на другой берег. Stone
Круг и переход Ум ходит по кругу в редеющем песке, обводя мысль, которой негде лечь. Круг «зачем», петля «ещё не время», под ивой, которой нечего помнить. Золотой мост выгибается — неподвижно, не зная ни «где», ни «что было бы». Ступени поднимаются в тишине, одна за другой, в туман, где ходьба завершена.
После шагов В тишине ничто не движется и не стоит. Тропа сворачивается в собственную тень и исчезает. Меж двух светлых скал промежуток — ни вход, ни выход. Приходящее не приходит. Уходящее не уходит. Лёгкий излом света — и уже ни путника, ни пути. Ветер играет с песком. День перестаёт знать границу между
Ветер проходит по мосту без шагов; лишь золотые перила помнят прикосновение рук, которые так и не дошли. Камень помнит круги, когда грабли давно исчезли, каждая борозда — исчезнувший мазок в каллиграфии песка. Лестница выходит из пустыни мысли, зерно за зерном сбрасывая прежнее имя; чем выше она поднимается, тем меньше остаётся, к